Если каждый русский поэт заплачет

В восполненье Серёжиных слёз,

Соберётся ли выкупа долг, что назначен

Мятой памятью кромсаных грёз?

... Может быть был в этом смысл, а может и не было, вовсе, но Сергей, неудержимый, как всегда, устремлённый за всеми видимыми и невидимыми возможностями, с той или иной стороны, освободить себя, знал только одну дорогу - вперёд! Хоть возможно и сам понимал, что она была бегством. Возможно, он даже понимал, что эта дорога, хоть и прямая - обманывает его и ведёт вовсе не вперёд, а назад! Тем не менее, поворачивать вспять и проходить весь оставленный позади путь в обратном направлении - казалось ещё более глупой затеей. А по-сему - на санях с откидным верхом, запряжённых тройкой гнедых кобыл, в шубе и меховой шапке, зажав в левой руке графин кристальной, как слеза чистой, крепкой русской водки, он мчался по белому, проглатывающему любой звук, такому великому и такому безграничному, заснеженному степному безмолвию, направляясь в глубь Рязанской губернии - эти слова он даже в мыслях произносил с теплом и по-доброму - на деревню, к живым, трепетно шелестящим всегда в приветствие, берёзовым рощицам. Здесь каждая берёзка словно была знакома ему по имени, подобно отдавшей сердце, тоскующей на родной стороне, красной девице, поджидающей своего задержавшегося на чужбине суженого. Всегда.

Сердце Есенина полыхнуло, он почувствовал все испытанные на родине, в этом закутке, но на таком просторе, чувства. Всё, что когда-либо заставило сердце поэта оборваться и застыть в изумлённом восторге, поднялось сейчас высоко в небо, сверкнувшим диском ложась на курс Рязань - Москва, и с замаху врезалось во всю движущуюся за Сергеем в обратном направлении от Москвы эмоциональную и чувственную гамму. Два огненных столпа, соприкоснувшись, вспыхнули, озаряя поднебесье и окрашивая его в долгий и красочный равнинный закат - один -серебром, другой - золотом - и спаялись - в раз - в одну цепь. Как чёрное и белое.

Заиграли золотые тени под серебрянным мерцанием. Освещенные золотом света, лошади, сани и сам Есенин, отбросили на снег серебристые тени. Прошлое и нынешнее эмоциональные поля Сергея, только что столкнувшиеся в темнеющем небе над головой, сбились в единую, светящуюся изнутри дымовую завесу и, смешавшись окончательно в одно, растворились, разбросанные ветром на высоте.

Есенин вдохнул полной грудью и въехал в лес. Просека шла меж двух аккуратных участков, засаженных берёзой. Деревьица тянулись молодыми стройными стволами, они лучились той родной, непредающей, верной любовью, обречённой на то, чтобы расцвести и - засохнуть, успев лишь каким-то чудом, в краткий миг своего существования протиснуть в эту жизнь ещё какую-то частицу, продолжение себя, импульс собственной, взрощенной и поднятой с кем-то на хрупкие детские ножки, любви, или не успев.

Каждая веточка, листок, каждая травинка здесь, выросшие без него, были будто не им взрощенные, да его по крови сыновья и дочери. Деревья постарше горбились, провисая над ним, так и норовя по-отцовски обнять и потрепать за долгое отсутствие. Слёзы катилисьпо щекам сами собой. Он ехал и ехал бы вот так, плача от счастья, в этом краю, хоть всю вечность, хоть всю жизнь, хоть всё послесмертие, на острие бытия, в одном стремленье - к любви! здесь царили простые Божьи законы, не опиравшиеся ни на что кроме безграничия свободной души творца. Не то, что в бешеном ритме городов, в которых - лови - не лови, поймал - не поймал, перманентно - отдаёшь, теряя, отказываясь от всего, не получая в замен ничего, кроме косых взглядом, смешков в спину, тычащих со всех сторон в него пальцев, клеветы, предательства, оплеухи за оплеухой. Он знал, что подолгу оставаться в Москве - нельзя, а потому - этот приезд будет не последним его. В Москву было нельзя, но вне Москвы он был как без рук, были неоконченые дела, несостоявшиеся встречи и неполученные письма. и Софья...

Та так мучилась, зная, что он приезжает, она изводилась, как и он, ночами, на душе у неё было тяжело, и она просило его, умоляла - остаться дома, на селе, схорониться на время. "Время моё придёт - и схороните!" - говорил он в ответ, зная прекрасно какую боль он ей этим причиняет, но, чувствуя душой неладное, - заранее готовя...
Пятна на поле... Это - как пятна на солнце. Проклятьем они будут преследовать его, мигренями, спазмами и бессонницей выпытывая его правду, куда бы ни шёл он, они достанут и заставят его взять всё, от чего отказывался, и отдать всё, что присвоил.

Потерявший и раздавший всего себя, без остатка, Сергей ехал и не верил избавлению. Не верил, что - всё! Вот он - дом его! И вот - калитка с заборчиком! Не верил он, что так легко, так дёшево отделался, и, как бы его ни уверяла Софи, ему всё больше казалось, что она уговаривает себя. А он - он уже принял то, что всё, что жизнь может ему предложить теперь - это его полное освобождение, в обмен, конечно же, на саму себя, свободную, наконец, от него. Он собирался попросить ещё лишь об одной весне, но знал, что она не станет слушать. Так что, вот он - дом твой! Отворяй калитку, ступай за забор, сынок, жребий нынче прост: "топиться или вешаться" - шутил он сам над собой(да и кто так ещё пошутит), вспоминая строки чужой невесты, плач густых кос да белой фаты над могильным холмом. Будто сама земля плачет, не соглашаясь со смертью, не веря небесам, не желая принимать своих детей обратно в утробо, мёртвыми.

Он чувствовал скорбь и радость прощания. Счастье и грусть предстоящей встречи. То, как замолчит внутри у него кто-то, помнящий о доме и всём самом дорогом, что у него когда-либо было, и то, как изогнётся потом огонией в бешеной пляске сознание, вспоминая, вспоминая, вспоминая...

И вот уже так больно, что, кажется, - лучше бы и не возвращался, но он знает - это тот барьер, та грань, за которой упадёт в нём кто-то в бессилии, тот, кто вечно хоронится, бежит, спасает золото кудрей, платя за волосину - деревом, а за прядь - очередным именем из памяти, в одном звуке которого - может, вся его, Сергея, свобода, воля и жизнь, и оба крыла - чёрное и белое. Оба лоснящиеся, несгибаемые, величавые, как и раньше, но тянущие его - одно - вверх, другое - вниз, разрывая Есенина пополам. И сейчас он стоял, всё ещё не решаясь ещё раз попробовать полететь, одной частью себя - напуганый, видящий ночами плачущие лица друзей, близких, другой же - спешащий выяснить - заработают его крыла - вознесётся он высоко над всем суетным и окажется ли в миг способным всем и каждому внушить ключевыми, родниковыми строками, то единство во всех нас, тварях божьих, о котором сказано в завете? А нет - так падёт он в пасть геены огненной и сгинет - на горе неверующим, на облегченье - болящим...

Есенину, в каком-то смысле, хотелось вернуться в лоно земли. Исконно-Русской. Бывшей щедрой матерью самому верному из её детей, самому звонкому из звонких голосов её, летящих в поднебесье незамеченными и непонятыми, убиться решившими ласточками, стремящимися в гибельную, простерающуюся в любом направлении, прямо по курсу, высь. Главное - чтобы хватило дыхания, главное - чтобы не заледенели легкие на вдохе и не растрескались в последнем замерающем мышечном импульсе крылья, заходя на пике. Ему хотелось - и он приехал. Отворил калитку. По нетронутому, синеватому в сумерках снегу, он, чуть поскрипывая сапогом, прошёл к обратной стороне ворот, поднатужившись отодвинул примёрзший засов, и, отгребая скопившийся снег в стороны, растворил въезд на двор его немудрёной, но крепко сколоченной ещё прадедом избы. Он распряг лошадей, дал им овса, воды, растопил для них печь, и, прикрыв за собой дверь, пошагал в избу.

Пороги обветшали и отсырели под слежавшейся коркой их хлопьев снега, богатыми ватными воротами украшавших убранство кроткого севера в эту зиму. Каким-то благословением - внутри, на пороге, его встретила вязанка сухих дров, распалить и затопить печь - заняло считанные минуты, и, наконец забыв - день был или ночь, осень или весна, сейчас за окном, он смог стянуть шубу, стряхнув с неё снег у порога, так же поступив с шапкой, он, предварительно оценив взглядом поверхность потихоньку нагревающейся печи - забросил на неё вещи и бросился в кресло, повёрнутое к огню, вытянул ноги и попробовал хоть сколько-нибудь сконцентрироваться на том, что он будет делать здесь. Чем он всегда так маним сюда? Если бы он смог остаться здесь навсегда - столько могло бы стать реальным, или же столько иллюзорного смог бы он вскормить на обрывках своей аскетической жизни, на таком просторе, но в таком закутке...

Он мог бы посвятить себя стихиям и изучению их влияния на человека, к примеру, в любом своём проявлении, этот прекрасный смертный мир мог бы стать неотъемлемой частью его хоть на век, но перекрывая его философские раздумья, Россия, родина - встретила его арестом, судом и годами лагерей, светящими светом чёрзых звёзд, в бездну исскупления. Тогда, как и раньше, Сергей свёл всё к мучительным размышлениям о месте человека в этом мире, о месте крестьян, кротких душой и щедрых рукой, как и он сам, в этой стране. В том будущем, к которому повернула свои стопы Россия и, так неотвратно, пошла, зажмурив от страха...нет! от осознания и несогласия с ним внитри себя... Вперёд! Куда угодно - прямо по курсу - к небесам, гибельным для неё - ласточки, высотой.

Он не забыл, как в лагерях познакомился со старым корейцем, в 1905-ом году, чудом, выжившим в боях под Цусимой. Спасшись с подбитого и потонувшего уже почти корабля, тот вплавь сумел выбраться к небольшому острову, на котором жили буддистские монахи, приютившие его, позволившие прикоснуться к древним восточным учениям, чем не переминул воспользоваться и сам Есенин, в длинных полуночных диалогах, шёпотом, выспрашивая у старика о щекочущих душу едином сверхсознании человечества, объединяющем всё живое на земле, о едином биоэнергетическом поле Земли. Это был период воссоединения с Землей. Исконно Русской. Бывшей самой щедрой матерью самому младшему из её пророков.

Каторжная работа, кошмарные условия быта, нескончаемая череда лиц и характеров, по-разному проживающих этот ад, но так одинаково страдающих и вожделеющих свободы, просто жить и любить. Все размышления и усилия Сергея уходили в ту пору на то, чтобы помочь себе и другим выстоять и выжить. До тех пор пока они не выйдут на свободу.

Но там уже, на воле, не имеющие права селиться в крупных городах, они кочевали по деревням, постигая основы славянской языческой мудрости. Воздух был им домом.Старушки, впитавшие с молоком матери абсолютно внутренние, интуитивные знания, которых не вычитать по книгам - были для них кладезями неизбывных писаных истин, подталкивающих в Есенине итак бьющее ключом внутреннее пение.
Живя в крестьянских семьях, преподавая в младших классах деревенских школ, Есенин долго странствовал уже после кончины старого корейского мудреца, оставшегося похороненным под памятным и приметным деревцевм ивы, близ невысокой часовенки, но отдавшего ему свои последние - взгляд и вздох. Длинными ночами, в сибири, в архивах библиотек он взахлёб читал и выливал в стихи свои долгие скитания, огнём несущиеся через вены, опаляя жаром сердце и ум поэта, через муки давая свершиться рождению его бессмертных, золотом русого волоса вышитых строк.

Есенина вдруг пронзила мысль о том, что нужно было найти этот остров с монахами и узнать что-то главное, что, как ему казалось, знал старый кореец, и даже если хотел сказать перед уходом - не успел... нужно, а, быть может, ещё и можно, собраться и уехать на Дальний Восток. Там - разыскать, расспросить, отыскать заветный остров...да...всё последующее казалось ему абсолютно бессмысленным. Ни к чему ему было бежать куда-то и меняться, не от чего. Просто время его уходило. Не должен ли он уйти вместе с уходящей, охваченой коммуной, растворяющейся на глазах родиной? Как не слышимый более, внезапно охрипший, подхватив где-то туберкулёз и плюющий теперь кровью музыкант? Так тонуть или стреляться? - потешался он.

Огонь потрескивал в печи, такой полный символики, красными языками поглощая остатки бересты с берёзрвых кольев. Белое знамя оборачивая чёрным. Под это тихое прощающееся потрескивание углей, Есенин закрыл глаза, незаметно для самого себя , погружаясь в беспокойный сон, где плакала Софья, вздыхала тяжело мама, а сам он - бежал в распахнутой настежь расписной рубахе по заснеженной беспредельной рязанской пахоте. Бежал, нагоняемый сзади чёрным, на воронном коне, всадником, размахивающим над головой боевой шашкой, готовясь через мгновенье обрушить аккурат под ухо бегущего Серёжи смертельный удар, да отсечь голову с молодецких плеч.

Через неделю кошмаров, зажав подмышкой несколько исписанных тетрадей и совсем исчерпав запасы чернил, Есенин запер избу, запряг сани с откидным верхом и откупорив графин с водкой, как слеза чистой, русской и крепкой, на рассвете помчался лихо, по снегу утреннего безбрежного поля. В Москву. В последний раз.